Сгорал её костер

Она сказала: “Скоро я умру...” И врач не стал держать ее в палате... В квартире — моль летала по ковру и тапочки стояли у кровати. К себе — на Серпуховку — возвратясь, сама (!) едва дошлепала от “скорой”. Со всем родным улавливала связь: со стулом, “Хельгой”, плюшевою шторой... Гардина потемнела на окне. Не постирать хозяюшке гардины... Горда была! Девчонкой на войне какие пересилила годины! Когда Москва была на волоске, — ушла на фронт, не в теплую сторонку. Терялся полк в простреленном леске. И на нее прислали похоронку. Ровесников оставив на войне, она — жива! — явилась синеокой красавицей, запомнившейся мне! Любила нас, оставшись одинокой... Работала на фабрике конфет. А вот судьба была ее не сладкой... Ни слез — при людях — и ни жалоб нет, все горести — в подушечку, украдкой. Всегда была, казалось, весела, как ни были ее минуты тяжки. Пылала счастьем, если верх взяла! Печатали о ней в многотиражке. Подаренный к Победе самовар уже тускнел, но отражал лекарства — участнице войны последний дар от Родины — за долгие мытарства. Из жизни проводила трех сестер, войною покалеченного брата... Среди зимы сгорал ее костер, и отлетало пламя без возврата... Глухая ночь стояла на дворе. Душа стремилась к звездам — удалиться... Никто не знал на “Красном Октябре”, как отошла его передовица.